Как сделать хлыст из веревки

Как сделать хлыст из веревки
Как сделать хлыст из веревки
Как сделать хлыст из веревки
Как сделать хлыст из веревки
Как сделать хлыст из веревки

eng | pyc

  

________________________________________________

Ольга
УЛЬЯНА

Улю вызвали на допрос только утром на третий день после ареста. Так много было арестованных, и всех не успевали допросить. За два дня проведенных в камере, она узнала, что допросы ведет следователь – местный полицай Соликовский, потому что мало кто из немцев говорит на русском языке. Однако если уговорами и угрозами Соликовский ничего добиться не мог, он отправлял арестантов к Фенбогу, прикомандированному в помощь из гестапо. У Фенбога арестованных раздевали, привязывали к скамье, избивали и пытали, пока несчастные не начинали говорить, после чего возвращали Соликовскому. Самых упрямых пытали до потери сознания и возвращали обратно в камеры. Из девчоночьей камеры у Фенбога побывали уже две девушки. Они ничего не сказали, а может, просто не знали ничего, что спрашивал их Соликовский, и теперь они лежали на полу камеры со спинами и ногами, исполосованными в кровь плетками из скрученного провода. У одной девушки были, к тому же, огромные синяки на лице и груди – ее просто били кулаками, а у другой вырвали клочки волос, когда таскали за косы. Слушать их немногословные рассказы было страшно, но мало кто надеялся избежать их участи. А вот Выриковская и еще одна девушка после допросов так и не вернулись в камеру. Что с ними стало – никто не знал.
Соликовский только присвистнул и молча уставился на Улю, когда ее втолкнули в кабинет. Он, конечно же, сразу узнал эту девушку, которая расцарапала ему лицо, когда после вечернего сеанса в кино, он попытался ее прижать в темном переулке. Тогда он стал посмешищем для своих друзей – «не смог справиться с бабой!». Но вот теперь уж он ей отомстит.
– Ну что, паскуда, попалась? Поговорим? – прошипел Соликовский. Но гордый, презрительный взгляд Ули не обещал ему легкой победы. Хотелось ударить девушку, но опасение, что она опять расцарапает ему лицо, остановило Соликовского. – К Фенбогу! – взвизгнул он, не сомневаясь, что уж Фенбог быстро сломает девушку и тепленькую вернет ее Соликовскому.
Фенбог не сидел, сложа руки – работы было много. И сейчас его подручные в кровь пороли привязанного за руки к потолочному крюку голого паренька, который наверно просто ничего не знал, но его истерзанный вид при возвращении в камеру должен будет произвести нужное впечатление на других молчунов и заставить их задуматься.
Однако когда в кабинет ввели Улю, Фенбог сразу же решил, что это пациенткой нужно заняться немедленно и уделить ей наибольшее внимание. Несчастного паренька по его команде тут же отвязали и прямо голого за ноги потащили в камеру.
Уля знала, что происходит у Фенбога, но от увиденного: страшной скамьи для пыток, крючьев в потолке и по стенам, ужасных инструментов, валяющихся на полу и на скамье, почти бесчувственного окровавленного тела паренька из параллельного класса, у Ули похолодело все внутри. От ужаса и от сладковатого запаха крови кружилась голова – Уля отступила и прижалась к стене. Взгляд ее уже не выражал той гордости и презрения, как в кабинете Соликовского, а рассеянно блуждал, разглядывая обстановку кабинета.
Фенбог оценивающе оглядел девушку. Даже под одеждой прижавшейся к стене девушки угадывалась фигура с прекрасными женскими формами и девической стройностью. Конечно, Фенбогу, прослужившему в роли палача гестапо с 1936 года, не составляло труда быстро заставить говорить самого стойкого пациента (как он обычно называл допрашиваемых), а не то, что эту девчонку. Но отдавать девушку обратно следователю Соликовскому вовсе не входило в планы Фенбога. Он не просто пытал своих пациентов, а делал это с удовольствием. И, конечно, особое удовольствие ему доставляло пытать женщин. А с такой темноглазой красавицей, как Уля, стройной, длинноволосой, с упругой большой грудью и округлыми бедрами, он готов был заниматься днями и ночами, без сна и отдыха. Нет, Фенбог скорее вырежет ей язык, чем позволит говорить и давать какие-либо показания. Девушка полностью теперь принадлежит ему, жаль только, что здесь ее надолго не хватит.
Мысли о том, как ему пытать девушку, чтобы сполна насладиться ее мучениями, но не сразу изуродовать ее нежное тело и сколь возможно продлить жизнь, пронеслись одна за другой в неспособной ни на что другое голове Фенбога. За годы работы в пыточных камерах он стал изощренным садистом и привык не лишать себя таких радостей жизни как изнасилование женщин. При этом ему доставляли наслаждение не только физические мучения жертвы, но и их бесконечное унижение, подавление какой либо воли, доведение до панического страха от каждого прикосновения или, наоборот, до полного безразличия к тому, что он делает с их телом.
Уля еще в камере думала, что с ней произойдет на допросах, и ей казалось, что самое страшное – это не пытки и избиения, а то что ей придется самой обнажиться перед фашистами, чтобы избежать их рук, когда они бросятся раздевать ее. Она уже знала, что всех, попавших в лапы Фенбога для порки, раздевали догола, даже женщин, и укладывали вот на эту огромную скамью с веревочными петлями на концах. И вот она, эта скамья теперь перед ней – сколоченная из плохо отесанных досок, с темными пятнами еще не совсем застывшей крови предшествующих жертв. Поняв по лицам Фенбога и подручных солдат, что обнажение неизбежно, Уля, собрав всю свою волю и решимость, сама стала снимать с себя кофточку. При виде выпирающих из тесного лифчика полных девичьих грудей, солдаты рванулись к Уле, но Фенбог остановил их. Смотреть на униженно раздевающуюся перед мужчинами девушку, чтобы потом отдать свое тело в полное их распоряжение – особое удовольствие, и Фенбог хотел насладиться им сполна. Сняв кофточку, Уля долго искала, куда бы ее положить – в камере, кроме пыточной скамьи, стола Фенбога и двух стульев, на которых сидели солдаты, ничего не было. Фенбог ее не торопил и снисходительно, почти доброжелательно наблюдал за ее суетливыми движениями. Не решившись положить кофточку на грязный, заляпанный кровью пол, Уля, зажав ее подмышкой, скатала из-под юбки чулки, засунув босые ноги опять в туфли. Потом, взглянув искоса на Фенбога, аккуратно, стараясь не поднимать юбку, сняла из под нее трусы и тоже зажала рукой. Фенбог и солдаты молча наблюдали. Наконец, когда Уля завела руки за спину, чтобы расстегнуть лифчик, трусы, чулки и кофточка упали на пол. Подняв и зачем-то стряхнув их, Уля снова бросила их на пол у стены, где ей показалось чище, туда же положила лифчик и, секунду помедлив, быстро снятую через голову юбку, после чего так и осталась стоять лицом к стене, прикрывая руками обнаженные груди. Спину девушки теперь прикрывала только роскошная густая коса, доходящая чуть не до середины ягодиц. Фенбог с восторгом разглядывал девушку – в ее фигуре удивительным образом сочеталась девичья стройность тонкой талии и спины с женственностью нежных бедер и округлых ягодиц. Вот именно таких девушек он всегда мечтал пытать и насиловать. И теперь вот она, его добыча, вся его – до последнего волоса, до последнего клочка кожи. Ну, так с чего же начать?
Постояв некоторое время, Уля затравленно, через плечо посмотрела на находившихся за ее спиной мужчин, как бы спрашивая – «Что дальше?». Фенбог молча, одним подбородком кивнул девушке на скамью. А что она могла еще ожидать? Боком, стараясь не поворачиваться к мужчинам грудью, Уля подошла к скамье и, чтобы побыстрее спрятать темнеющий снизу мысок, не дожидаясь команды, плотно сжав ноги, легла на нее животом и протянула руки к лежащем на краю скамьи веревочным петлям. Животом, бедрами, грудью Уля ощутила холод скамьи. Или это было ощущение холода от страха и ужаса перед предстоящим? Но, несмотря на ощущение холода и дрожь, тело девушки стремительно покрывалось потом. Снова взглянув на Фенбога, Уля убрала со спины косу, положив ее под голову и зажав посередине зубами – чтобы они не стучали. По команде Фенбога солдаты проворно просунули запястья девушки в петлю и крепко затянули ее. Уля, увидев, что Фенбог подошел сзади, ожидала, что тоже он сделает и с ее ногами, поэтому еще плотнее сжала бедра и ягодицы. Но Фенбог неожиданно раздвинул ноги девушки и резким движением перевернул ее на спину, а солдаты не только привязали их за щиколотки по разные стороны скамьи, но и растянули за колени, пропущенной под скамьей веревкой. Распятая на скамье, беспомощная девушка еще не знала, что с ней собираются делать, но понимала, что она целиком во власти этих мужчин, и что ей предстоит испытать что-то ужасное.
Фенбог, взяв конец девичьей косы в левую руку, намотал ее вокруг ладони, а правой, внимательно глядя ей в глаза, стал ощупывать ее лицо. Надавив между зубами, заставил открыть рот и запустил туда свои толстые пальцы, стараясь просунуть их в горло. Не имея возможности отвернуть голову или закрыть рот, Уля задергалась в болезненных конвульсиях. По щекам девушки потекли слезы и слюна, а Фенбог, не дав ей возможности вздохнуть и откашляться, пальцами плотно сжал ее горло. Уле казалось, что она уже умирает, она уже теряла сознание, но воздух опять попал в легкие и, придя в себя, Уля обнаружила, что рука Фенбога тщательно ощупывает ее груди, живот и вот, скользнув меж ног, устремилась в то место, которого пока никогда не касались руки мужчин. Широко раздвинутые колени девушки никак не могли препятствовать проникновению пальцев, но тут Фенбог сам остановился, обнаружив желанное препятствие. Чтобы убедиться в своем открытии, Фенбог, отпустив голову девушки и, усевшись на скамью между ее ног, двумя руками еще шире раздвинул и без того мало что скрывающие губки. Да, это был подарок. Расстегнув штаны, Фенбог вытащил свое распухшее от желания достоинство и положил головку на закрытый пока вход в пещеру наслаждений. Теперь Уля знала, что ее ожидает, и с ужасом ждала этого мгновения. Но Фенбог не спешил: придавив всей своей массой тело девушки, он без жалости мял ей груди, сдавливал шею, безжалостно прокусил ей мочку уха и губу. Вид и вкус крови возбудили Фенбога настолько, что он сам увлажнил слюной нетронутую девичью плоть и, разорвав ее, наслаждаясь застывшим в глазах девушки ужасом, стал медленно в нее погружаться.
Боли от первого проникновения у Ули не было, хотя она и ждала ее. Мелькнула острая жалость, что она не позволила это сделать одному из тех парней, которые так красиво ухаживали за ней, дарили цветы и конфеты, целовались и пытались щупать. Но она дальше грудей никого не пускала. И вот теперь первый – эта скотина. А что он сделает с ней дальше? Член Фенбога, между тем, заполнял, казалось, всю внутренность ее живота, его толчки отдавались даже в груди.
Новое, ранее не испытываемое ощущение на какое-то время целиком поглотило девушку, отодвинув даже страх и ужас происходящего. Это, пожалуй, было бы приятно, даже очень приятно, если бы все делал не этот скот. Придя в себя, Уля попыталась даже вытолкнуть Фенбога из себя, напрягая живот, и, сколь позволяли веревки, поворачивая бедра. Но Фенбог от этого только зарычал от удовольствия, ускорил движения и стал доставать до самого дна девушки. Это было уже больно. Поняв, что избавиться от насильника не получится, Уля закрыла глаза и замерла, ожидая конца происходящего. Но Фенбогу это не понравилось. Вновь нажав на щеки девушки, он заставил ее открыть рот и опять протолкнул пальцы ей в горло. Девушка снова затряслась в конвульсиях и кашле, вызывающих судорожное сжатие живота и стенок влагалища – Фенбог бурно кончил, упав на девушку всем телом.
Однако для Ули этим все не закончилось – ждали свой доли и подручные Фенбога – двое здоровенных солдат, не желающих ни в чем отставать от своего патрона. Поняв, что Улю он может обратно и не получить, пришел Соликовский с бутылкой самогонки и, наконец-то, получил желаемое. Со связанной девушкой он мог делать что угодно. Чтобы эта красавица поняла свое место, Соликовский продемонстрировал Уле свой член и стал тереться им о лицо девушки, наслаждаясь бесконечным унижением в ее прекрасных глазах, и, наконец, выплеснул на них все свое содержимое. После этого девушка уже ничего не могла разглядеть и не знала, сколько всего солдат и полицаев воспользовались ее телом – наверно, ее пустили по второму кругу – она снова чувствовала на себе руки и дыхание Фенбога. Но скоро она совсем перестала что-то ощущать, кроме страшной усталости и боли внизу живота. Когда Улю, наконец, развязали и спихнули со скамьи, она долго не могла встать на ноги – они затекли и совершенно не держали ее. Девушку облили водой из ведра, дали возможность одеться и отвели в камеру. По-видимому, Фенбог насытился и решил отложить пиршество, дав себе, а может быть и ей, возможность отдохнуть.
Уля шла, пошатываясь и широко расставляя ноги, однако, кроме следов от веревок на запястьях рук и под коленями, да укусов на лице других следов пыток на ее теле не было. На расспросы подруг и соседок по камере отвечать не было никаких сил. Плакать тоже не хотелось. Просто была пустота, которую, казалось, уже ничто не может заполнить.
Забившись в угол, Уля сидела, не поднимая глаз, боясь встретиться ими с глазами своих подруг. Что она могла им рассказать? Ощущение стыда и вины за то, что от пыток она откупилась своим телом, как последняя шлюха, жгло девушку. Но что она могла сделать? Что она должна делать завтра, или может быть через час, когда ее снова потащат к Фенбогу? Уля пыталась разобраться в своих чувствах и не могла. Она почти избежала физических страданий – по сравнению с лежащей рядом исполосованной в кровь девушкой с выдранными волосами – она не пострадала. А насиловали ли эту девушку? Она ведь тоже молчит и только стонет. А почему их всех били, а ее не тронули? Чтобы опозорить перед подругами? Или чтобы насиловать снова? Что ей делать: сопротивляться, чтобы ее также избили и больше не насиловали? Но она видит, как это больно и страшно. А насилие она уже все равно пережила и хуже уже не будет. Конечно, было страшно, противно и даже больно, но не так, как этим девушкам. Нет, уж пусть лучше снова насилие, только не такие пытки. Очень захотелось выжить. Она уже знает, как перетерпеть насилие – это может быть вполне терпимо и даже сколько-то интересно. Такие ощущения, когда в нее входит мужчина. Конечно, противно, что эти скоты, но можно закрыть глаза и представить, что здесь кто-то другой. Она же ни в чем не виновата, никого не выдала, ничего не рассказала. А то, что с ней делают, она не в силах изменить. И чтобы выжить, нужно это стерпеть, может быть, даже ублажить этих скотов, чтобы не били, чтобы сохранили жизнь и отпустили в конце концов.
Уля заснула или забылась, но ненадолго – за ней снова пришли. Почему же снова за ней? Вон еще сколько девчонок, которых еще не водили… Полицай, выведя Улю из камеры и заперев дверь, тут же прижал девушку к стене и начал жадно ощупывать ее тело, задрав юбку, проталкивать грязные пальцы между ног. Едва сдерживаясь, Юля стояла у стены, прикусив губу и сама заведя руки за спину – чтобы не ударить полицая. Куда ей было спешить? Вряд ли у Фенбога ее ждало что-то другое – уж лучше так.
Но все же полицай довел ее до кабинета Фенбога и на прощанье, сжав в ладони ее ягодицу, втолкнул в комнату. Там мало что изменилось, но Фенбог был один. У Ули мелькнула надежда, что он один воспользуется ею и отпустит. Уля посмотрела на него, ожидая команды раздеться, и готовая немедленно ее исполнить. Но Фенбог неожиданно сам распахнул на девушке кофточку, сорвал и отбросил в угол лифчик. Затем вывернул за спину и связал в локтях руки, которыми Уля попыталась прикрыться. «Я сама, сама…», – пыталась объяснить ему Уля, пока Фенбог, поставив ее рывком за волосы на колени перед собой, не начал тыкать ей членом в глаза. К этому Уля была не готова и попыталась отвернуться, за что тут же была наказана: схватив скрученный из провода хлыст, Фенбог дважды, крест-накрест ударил девушку по открытой груди. Боль была такой неожиданной и пронзительной, что Уля, задохнувшись, открыла рот, да так и замерла, поняв, что Фенбогу это и было нужно.
Уля не представляла себе, что это возможно: Фенбог, взяв руками косу и горло девушки, начал запихивать ей в рот свою отвратительную дубину. Давясь, Уля попыталась вывернуться, опасаясь поцарапать Фенбога зубами, за что немедленно последовал очередной удар плетью по груди. Взвизгнув, Уля сама поймала губами член Фенбога и из последних сил попыталась как можно дольше удержать его во рту. Но его толчки в горло становились все сильнее и глубже. Задохнувшись и почти теряя сознание, девушка опять упустила член, уже готовая принять очередной удар по грудям. Но только после четвертого удара Уля, наконец, смогла перевести дыхание и снова ухватить член губами. Грудь горела, будто к ней приставили горящую головешку, но девушка, старательно, стараясь дышать носом, нанизывалась на член своего палача, чтобы избежать новых ударов. Возможно, ей бы это удалось, если бы Фенбог еще не сдавливал ей горло. Наконец, когда Фенбог отшвырнул от себя девушку, ее залитые слюной и спермой груди представляли ужасное зрелище: на концах длинных багровых рубцов выступали капельки крови, кровоточили и порванные плетью, еще недавно такие нежные соски. Уля вдруг отчетливо поняла, что они больше никогда не будут прежними, не смогут отзываться трепетным волнением на робкие прикосновения парней. Она смотрела на них, не имея возможности их защитить, прикрыть от возбужденного и самодовольного взгляда Фенбога. Пытаясь освободить руки из стягивающей их за спиной веревки, Уля передернула плечами, отчего ее груди только качнулись, столкнувшись друг с другом, и ответили острой болью, заставившей снова замереть.
Затравленно и растерянно Уля смотрела на Фенбога снизу вверх, не понимая, зачем он с ней это сделал: ведь теперь она не такая привлекательная и не будет нужна ему как девушка. А что же дальше? Она уже сама винила себя, что не стерпела, что не смогла сразу правильно дышать, не смогла удерживать его во рту так долго, как это нужно было Фенбогу. Ведь тогда бы он не бил ее, и все было бы хорошо. Что ей нужно сделать, как угодить Фенбогу, чтобы он больше не бил, не уродовал ее – ведь так хотелось выжить!
На всякий случай, широко открыв рот, чтобы Фенбог это видел, Уля следила за его движениями, стараясь понять его команды и даже предупредить его желания. Но могла ли невинная девушка угадать и понять самые извращенные желания садиста, через руки которого прошли, наверно, десятки, сотни женщин? Поставив перед Улей стул, Фенбог показал на него девушке и что-то сказал. Быстро, насколько ей могли это позволить связанные за спиной руки, Уля поднялась с пола и уселась на стул. Нет, Фенбогу не это было нужно. Взяв со стола веревку, Фенбог несколько раз обмотал ее вокруг шеи девушки и, потянув, заставил подняться. Так же, держа за веревку, как собачку на привязи, он завел девушку за стул и, потянув вниз, заставил ее перегнуться через спинку так, что ее голова почти уперлась в сиденье. Пропустив концы веревки под стулом, Фенбог привязал ими расставленные ноги девушки к задним ножкам стула. Закинув на спину юбку, он просто разорвал на девушке трусы и отбросил их в угол к лифчику. С удовлетворением оглядев согнутую девушку, Фенбог несколько раз со всей силой ударил ладонью по торчащим вверх ягодицам, после чего, раздвинув, смачно плюнул между ними. Сжатые вместе четыре пальца его правой руки, без особого труда за несколько толчков полностью вошли в нижнее, уже разработанное накануне отверстие.
Уля, вздрогнув всем телом, попыталась выпрямиться, несмотря на веревку, стягивающую шею, но только напряглась. Нет, это была не боль, как от ударов по ягодицам и, тем более, плетью по грудям. Это было совсем другое ощущение, которому отчаянно хотелось воспротивиться в самом начале прикосновения, но которое не только терпелось но даже, к Улиному стыду, нравилось ей. Это ощущение казалось, затеняло и заставляло забывать боль в ягодицах и в истерзанной плетью груди, и она даже сделала несколько встречных движений навстречу пальцам Фенбога. Фенбог тоже заметил эти движения и скоро смог увлажнить и большой палец, который, приставив к верхнему маленькому отверстию, не без труда вогнал в него. Правда, пришлось помочь Уле «расслабиться» несколько раз слегка шлепнув по измученным свисающим грудям. Этого оказалось достаточно, и скоро Фенбог с наслаждением перетирал между пальцами стеночку между двумя отверстиями девушки. Он знал, как он, в конце концов, поступит с этой плотью – он не раз проделывал такое с попавшими ему в руки девушками. Но сейчас он решил не спешить. Эта попочка сулила ему еще немало удовольствий, и портить ее раньше времени не хотелось. Не сдерживая больше возбуждения, Фенбог вогнал свой член в привычное уже для этого отверстие Ули, стремясь проникнуть как можно глубже, а чтобы одновременно доставить страдание девушке при каждом толчке, притягивал ее за намотанную на руку косу.
Измученная, задыхающаяся от стягивающей шею веревки, Уля плохо понимала, что с ней делает Фенбог. Совершенно онемели и не уже ощущались туго стянутые в локтях руки, тупая боль от натянутой косы почти не чувствовалась – то, что происходило у нее между ног, а теперь и внутри нее, затмевало все другие ощущения. Эти толчки ее просто оглушали, лишая возможности о чем-то думать. В этот момент ей было безразлично: где она, и что с ней будет дальше, что она может задохнуться в этой петле. Все ее чувства как будто на время сосредоточились там, но вот они горячей волной разошлись по всему телу, вызвав дрожь, казалось, каждой ее частицы, и тут же спали, вернув Улю к ужасной действительности. Совершенно обессиленная, она висела на спинке стула, в висках гулко отдавался каждый удар сердца, она слышала свое хриплое сдавленное дыхание и продолжала содрогаться от ставших вновь болезненными толчков Фенбога.
Фенбог почувствовал, как плоть девушки стала вдруг слабой и податливой и, упершись членом в верхнее, нетронутое пока отверстие, протолкнулся в него на всю глубину своего орудия. Хрипло ахнув, Уля попыталась выпрямиться, но лишь еще сильнее затянула петлю на шее и вновь безвольно повисла на стуле, несмотря на острую, как будто ее проткнули ножом, боль в анусе. Впрочем, эти мучения Ули были недолгими: огромный член Фенбога был слишком велик для узенькой попки девушки и очень скоро он пролился в нее, сожалея, что все так быстро закончилось.
Развалившись за столом, в котором у него были припрятаны запасы самогона и сала, Фенбог крикнул солдат, чтобы те освободили теряющую сознание девушку. Улю отвязали и освободили от остатков одежды и от веревок на шее и руках, однако, в отличие от Фенбога, отдохнуть ей не дали. Получив снисходительный кивок Фенбога, солдаты разложили девушку на скамье. Один тут же улегся сверху, а другой, в ожидании своей очереди, попытался вставить ей член в рот, что получилось без особого труда: девушка была готова на все, лишь бы избежать порки и покушения на попочку. Освободившимися, наконец, руками, к которым все еще не возвратилась чувствительность, она пыталась прикрыть только израненную грудь. Впрочем, в таком ужасном виде она нравилась только Фенбогу, а солдаты сами брезгливо избегали касаться ее.
Дав возможность солдатам натешиться, а Уле сколько то придти в себя, Фенбог вновь выпроводил их из кабинета – он уже не раз кончил сегодня и не был уверен, что ему удастся возбудиться снова. А демонстрировать такую неуверенность перед подручными он не мог себе позволить.
Уход солдат не обещал Уле ничего хорошего. Она начала понимать, что как бы она не пыталась угодить этому маньяку, он все равно будет мучить ее. Так оно и случилось.
Влив в себя очередной стакан самогона, Фенбог подошел к брошенной солдатами сжавшейся на скамье Уле и сбросил ее на пол. Затем связал косу с концом веревки, а второй конец перебросил через балку под потолком и потянул за него, налегая всем своим грузным телом. Какое-то время Уля отчаянно тянулась за веревкой вверх, становилась на цыпочки, пыталась удержаться за веревку и косу руками. Но скоро ноги окончательно оторвались от пола. Лицо Ули исказила гримаса боли, она жалобно скулила, а когда Фенбог ударил ее по грудям, отпустила руки, пытаясь прикрыться. Дотянуться до веревки руками она больше не смогла и только держалась ими за голову, открывая перед Фенбогом стремительно покрывающиеся потом подмышки.
Это было замечательное и возбуждающее зрелище. Фенбог закрепил веревку и несколько раз повернул перед собой тело девушки, любуясь его изящными очертаниями, вытянутыми в струнку ногами, все еще пытающими дотянуться до пола и страдальческой гримасой на лице. Наконец, Фенбог, взяв девушку за бедра, резко крутанул ее и плетью начал полосовать стремительно вращающееся тело. Уля пронзительно закричала, но потом вдруг осеклась, уронив руки вдоль туловища.
Что толку пороть бесчувственное бревно? Фенбог, выглянув в коридор, вызвал полицаев, которые сняли девушку с веревки и прямо голую отволокли в камеру, бросив следом сорванную с нее одежду.
Уля пришла в себя только в камере, когда подруги пытались напоить ее водой. Пить, действительно, очень хотелось, но все же Уля, оторвавшись от кружки, попросила остатки воды вылить ей на голову. Вода принесла облегчение, но притрагиваться к голове было больно, волосы как будто мешали, и Уле захотелось отрезать их, чтобы избежать таких пыток. Но ни ножниц, ни ножа в камере не было. С помощью подруг Уля надела кофточку и, не имея сил встать, просто уселась на юбку. Трусов, лифчика и чулок она найти не смогла. Так и сидела на полу с голыми ногами, уперев колени в локти и сжав ладонями голову, кожа которой под волосами была как будто обожжена огнем.
Соседки не спрашивали Улю, что происходило в кабинете Фенбога – все и без того было видно. Многие девушки из камеры уже сами пережили подобное или худшее. Молодой женщине, которую Уля увидела здесь впервые, выдирали волосы подмышками, на лобке и на голове, перетянули проволокой груди и всю ночь связанную насиловали в полицейской каптерке. Теперь ее груди и руки совершенно почернели и потеряли чувствительность. Девочке из младшего класса отрезали соски грудей и проткнули штыком ягодицы – кровь долго не останавливалась, и девочка была очень слаба. Двух девушек по нескольку раз вешали за шею и, не давая окончательно задохнуться, снимали с веревки, откачивали и снова вешали. Обе ужасно боятся, что их снова будут вешать и жалеют, что им не дали умереть. Каждая из девушек, глядя на соседок, невольно примеряла испытанное ими к себе, не представляя, как такое можно стерпеть и пережить. Но больше всех боялись девушки, которые еще не испытали пыток или вернулись с первых допросов целыми – как это было возможно, Уля знала, но другие косились на них, думая, что те избежали пыток предательством. Такое отношение к себе Уля испытала накануне. Сегодня, придя в себя от пыток, она перед подругами почти ощущала себя героиней – она сделала все, что могла. А что она могла, кроме как терпеть эти пытки и издевательства и против воли своим телом удовлетворять Фенбога и его подручных?
Время в камере между допросами тянется бесконечно долго, но пролетает мгновенно, и когда за тобой приходят, хочется спрятаться, исчезнуть, умереть, только бы тебя не трогали, только бы не пытали. Но что может голодная, измученная девчонка против здоровенного полицая, который пинает ее сапогом и за волосы (опять за волосы!) вытаскивает из камеры? Страшно было находиться в этой камере, среди истерзанных изнасилованных девчонок и самой каждую минуту ждать вызова на пытки. Но еще страшней было выходить из этой камеры, и когда Улю подвели к кабинету Фенбога, ноги ее стали совсем подкашиваться, она остановилась и, не имея сил идти дальше, вжалась спиной в стену. Разодранная накануне кофточка не могла скрыть исполосованную плетью, но все же красивую грудь девушки, и полицай, оглянувшись, протянул к ней похотливые ладони. Это было противно, но это лучше, чем идти к Фенбогу, и Уля, опустив руки, покорно ждала, пока полицай, шумно дыша, ощупает ее грудь, ее совсем голое под юбкой тело, намнет и потискает между ног. От этих прикосновений Уля сначала плотно сжала бедра, но, желая сколь возможно оттянуть момент, когда придется войти к Фенбогу, постаралась их расслабить и даже немного расставила ноги. Этот жест странным образом возбудил еще больше не только полицая, но и саму девушку. Ей было бесконечно жалко себя, хотелось участия и защиты, а этот парень, хоть и делал ей больно, тиская избитые груди, но не был чрезмерно груб, он оттягивал время входа в тот страшный кабинет, а его пальцы, исследуя все ее тело между ног, создавали теплые волны, которые, растекаясь по животу и груди, несли подсознательное ощущение блаженства и позволяли забыться. Полицай, почувствовав состояние девушки, не имея другой возможности, взял руку девушки и засунул себе в штаны, вложив в ладошку вздыбленную и горячую плоть. Уля бессознательно откликнулась на эту просьбу и, сделав несколько движений, помогла парню облегчиться прямо в штанину. Шумно выдохнув, полицай вспомнил о служебном долге, оторвал девушку от стены и толчками погнал ее к Фенбогу.
В кабинете, кроме Фенбога, был еще и Соликовский, который пришел поинтересоваться: когда, наконец эта девка начнет говорить. В разодранной кофточке, не пришедшая в себя после рук полицая, Уля показалась Соликовскому еще более аппетитной, и он снова пожалел, что отдал ее Фенбогу. Однако спорить с немецким ефрейтором Соликовский не смел – пришлось довольствоваться обещанием, что часика через два-три он может ее забирать готовую. На смеси скверного русского и немецкого языка эта фраза прозвучала еще более угрожающе для Ули.
Фенбог всего полчаса назад кончил развлекаться с совсем молоденькой девчонкой, в которую успел слить все содержимое своих семенников, после чего насадил задом на ножку перевернутого стула. После этого подручным, чтобы еще попользоваться девочкой и не перемазаться в крови, пришлось затолкать в зад ее же трусики. Девчонка жалобно скулила и дрожала всем телом, что доставило солдатам особое удовольствие.
Фенбогу больше не хотелось женщины, даже такой красавицы, как Уля, тем более что он ее уже изрядно попользовал. Однако и расставаться с ней ему так просто не хотелось. Стремясь возбудится, Фенбог связал девушку, чтобы не мешала, и запустил ей руку во влагалище, которое показалось ему на этот раз более податливым и влажным. Он обожал нащупывать в глубине твердую выступающую шейку матки, играть с ней, любуясь эффектом, который это оказывает на девушку. Взявшись левой рукой за щеки девушки и повернув ей голову, чтобы хорошо было видно наполненные страхом и ужасом глаза, пальцами правой руки он сначала гладил и массировал заветный твердый бугорок внутри, потом начал его сжимать и выкручивать. А когда он начал царапать его ногтями, Уля зашлась истошным криком и начала сучить ногами и бить пятками по скамье, на которой ее разложил Фенбог. Столь приятные звуки и ощущения, сколько то возбудили ефрейтора, чем он не преминул немедленно воспользоваться. Он перевернул девушку на живот, подвязал руки, связанные за спиной, к спускающейся с балки веревке и, чуть не выкручивая их в плечах, подтянул к потолку. Усевшись сверху на бедра, запихнул член во влагалище девушки. После целого кулака там было слишком просторно, и он, расширив сначала большим пальцем отверстие повыше, перебрался туда. Однако двигаться в таком положении было неудобно, да и не хотелось. Чтобы придать кобылке резвость, Фенбог пинал ее в ребра, дергал за косу, но девушка только стонала и слабо вздрагивала. Пришлось прибегнуть к более эффективным мерам: сделав ножом на спине девушки два неглубоких пересекающихся надреза, Фенбог, подцепил лезвием уголочек кожи и начал медленно отделять ее от плоти. На этот раз танец девушки понравился садисту. Он сделал второй, третий надрезы. Уля хрипло кричала и билась под тушей Фенбога, не имея на это, казалось, никаких сил. Наконец, когда Фенбог в очередной раз кончил, на спине девушки красовалась алая пятиконечная звезда, с уголков которой по спине стекали струйки крови.
Больше ему Уля была неинтересна – что с нее еще можно было взять?
Позвав Соликовского, Фенбог поднял за волосы голову девушки и произнес те немногие слова, которые он выучил: «Ты будешь говорить?». Уля даже не понимая, что от нее требуется, утвердительно затрясла головой. «Забирай!» – довольный своей работой и полученным удовольствием произнес Фенбог.
Полицаи, отцепив веревку, стянули девушку со скамьи, испачканной теперь и ее кровью, и, как паук муху, потащили несчастную девушку к себе, почем зря ругая Фенбога за небрежное отношение к бабам. Уля, чуть не теряя сознание, едва переставляла ноги, но все же понимала, что ее ждет продолжение пыток и насилия. Было бы что иначе, если бы Улю отвели в камеру, дали хоть сколько-то придти в себя и умыться? Но, притащив в свою каптерку, полицаи тут же, поставив на колени, пустили ее по кругу. Однако Соликовскому мало было в очередной раз получить девушку, каких через него в последние дни прошло множество. Ему нужно было видеть глаза девушки, когда-то отказавшей ему, а теперь униженной и наказанной. Перевернув Улю на спину, он всем телом навалился на нее, раздвигая колени. Но от резкой нестерпимой боли прижатой к полу ободранной спины, Уля взвилась и вцепилась Соликовскому ногтями в лицо, как это уже было когда-то в переулке у кинотеатра. Взбешенный Соликовский, схватив девушку за горло, начал душить, но решил, что это будет для нее слишком легкий исход. Сняв с плиты чайник и кастрюли, полицаи подхватили девушку под мышки и под колени и, дав ей понять, что сейчас произойдет, медленно посадили на раскаленную поверхность.
Каптерку пришлось долго проветривать от сладковато-тошнотворного запаха. Зато к Уле больше никто не приставал.
А в камерах гестапо оставалось еще много юных красивых девушек, и у Соликовского и Фенбога было много работы.

Вернуться на страницу Коллег по порнорассказам, на главную

Как сделать хлыст из веревки Как сделать хлыст из веревки Как сделать хлыст из веревки Как сделать хлыст из веревки Как сделать хлыст из веревки Как сделать хлыст из веревки

Изучаем далее:



Как в браузере яндекс сделать полный экран в

Как нарисовать поздравительную открытку бабушке

Лампа для мастеров маникюра настольная

Мастер класс. вязание фруктов

Поделки из папье-маше планета